Кто обычно поступает на профиль «Экранные искусства»? Каково место Школы дизайна среди отечественных киновузов? Почему документальное кино — это путь смирения? Как снимать коммерческие сериалы, ориентируясь на авторский кинематограф? Это лишь некоторые из тем, которые мы обсудили в разговоре с Иваном.

Совершенно неожиданно! Мне казалось, что педагогика — это когда уже всё в жизни прошло, успокоилось, такая… прибавка к пенсии. Я ужасно комплексовал, мне казалось — ну как это можно? Мне не было тридцати, как я буду преподавать плюс-минус своим ровесникам? Но я уже много слышал про Школу дизайна, про то, чем она уже прославилась. А придя сюда, увидел симпатичных людей, которые уверенно преподают, будучи достаточно молодыми и активными в своих профессиях. Потом я увидел самих студентов, и они всё-таки сильно отличались от того же ВГИКа: это были люди, погружённые в современное искусство, а сама идеология Школы изначально подразумевает, что кино — это часть современного искусства. Мне это было созвучно, я подумал: вот, наконец, правильное место —  такое, каким оно должно быть! И незаметно втянулся в эту работу.

Было по-разному. Случались моменты, когда я приходил и слышал  завораживающие истории — и хотелось всей своей энергией подтолкнуть студента к тому, чтобы он сделал свою работу, раскрылся. А бывало и такое, когда хотелось переворачивать парты и стулья: «а я болел», «а у меня прокрастинация», «а у меня это», «а у меня то», «а я вот ничего не сделал»… Из таких эмоциональных качелей весь процесс у нас и состоит. Но от результатов, которые я вижу с каждой сессией, с каждой новой работой, я получаю колоссальное удовольствие и начинаю нести за них ответственность. Потому что понятно, что, в общем-то, сериалы ребята не хотят снимать. Ты им говоришь про святость мира авторского кино — а при этом есть реалии рынка, которые чуть-чуть отличаются от того, что ты говоришь. Но это уже следующий этап, который привел меня к продюсированию…

Если судить о ситуации с точки зрения трендов, то у нас все заточены снимать сериалы, и 99% индустрии — сериальное производство. А говоря про современное искусство и авторское кино, мы, конечно, полагаемся на опыт, который присущ независимому кинематографу Европы, Азии или Америки. Там тоже сериальные тренды существуют, но рынок — и сегмент авторского кинематографа — сильно шире, чем в России. Вот пример: сегодня мы смотрим на Netflix сериал «Рипли», и это настоящее восьмисерийное авторское кино. Однако приди с таким проектом на наши российские стриминги — покрутят пальцем у виска и скажут: вы перепутали цифровую платформу с Минкультуры! При этом весь мир смотрит, колоссальные рейтинги, огромнейшие бюджеты… Поэтому, исповедуя кинематографические ценности, мы всё-таки нацелены на какой-то идеальный мир. И стараемся сделать так, чтобы ребята тоже в это верили, чтобы они не просто с набитой рукой пошли снимать сериалы. Хочется дать им ещё и дополнительное понимание профессии. Чтобы, даже снимая сериал, они делали бы это с какой-то вдумчивостью и дополнительными для себя возможностями. А как база — да, у них есть профессия в руках, и они могут делать вообще что угодно.

Мне кажется, предопределена. Просто у меня был такой период, когда не было осознанности в том, что я делаю. Бабушка была проректором Института землеустройства, она мне сказала, что не возьмёт меня: по математике три, по физике три… Нет-нет-нет, ни в коем случае, мы этого позора не переживём. Отец  тоже сказал: ты мало читаешь, мало смотришь, надо получить нормальное образование, а только потом — если хочешь заниматься кино — во ВГИК. Но как-то на сопротивлении получилось, что я всё же во ВГИК поступил. А потом — спустя год или даже больше — начал понимать, что такое кино, что мне нравится, что не нравится, кого слушать, кого не слушать… Что, в конце концов, и вывело на собственную тропинку, где мне стало комфортно. Но честно скажу — не было такого, что я родился и понял, что я режиссёр. Это произошло, наверное, несознательно, а потом просто повезло, что это совпало с моим внутренним ощущением.

Конечно, и я это осознаю. Я несколько раз вытянул счастливый билет, но при этом, мне кажется, не лежал на печи. Так всегда бывает: ты должен что-то делать — да много всего! — чтобы этот билет вытянуть. Но, безусловно, удача и случай очень многое решают.

Тут надо отметить, что я изначально снимал документальные фильмы — и не собирался заниматься игровым кинематографом. Мне было гораздо интереснее в документалистике: она казалась настоящим киноискусством, потому что это такая… ткань жизни, которой ты не можешь управлять; внедриться — да, но переломить обстоятельства — увы. К тому же в документальном кино очень тяжелый путь получения финансирования, да и вообще экономика крайне сложная — тяжелее, чем в игровом кино. Были моменты, когда однокурсники снимают клип или рекламу, а ты выбираешь: купить сигарет или поехать на автобусе. И, скорее всего, выбор делается в пользу сигарет и проезда зайцем… 

В моем случае так и было. У меня были очень длительные циклы производства; в какой-то момент бюджет закончился, гонорар весь проеден — а фильм ещё делать и делать, половина работы впереди. Наверное, есть умельцы, которые могут снять документальное кино за неделю — а когда ты существуешь методом собирания материала — это дело неблагодарное: прошло, может, 20-30 съёмочных дней — и всё в корзину.

И ведь никто не отменяет молодости, веселья, влюблённости — всё как-то органично замешано. Но главное — то, чем ты живешь внутри, фильм, который ты делаешь, и он тебя двигает вперед. Если говорить про то, что «художник должен быть голодным» или «не должен быть голодным» — мне кажется, сложно делать что-то содержательное, если ты в абсолютно сытом расположении духа. Но при этом если изголодался настолько, что выключается мозг и теряешь сознание — тоже ничего полезного не получится.  

Дело опять-таки в случае! Мне как-то позвонила продюсер Наталья Мокрицкая, которая запустила в производство картину, мы встретились, начали общаться, и в какой-то момент я понимаю, что у меня через месяц съёмочный период, проведён кастинг, огромный объём работы сделан, назад пути нет. А дальше я понимаю, что я себя чувствую в этом комфортно, мне интересно. Вот так я и ушёл в игровое кино.

Но, возвращаясь к истокам — документальное кино дало мне колоссальный опыт! Навыки монтажа, например, у меня оттуда. Даже у маленьких работ объём материала большой, а когда делаешь полнометражный документальный фильм — это несколько сотен часов материала, и ты обрабатываешь его вначале в голове! У многих студентов сегодня нет этого навыка, они не могут из 30 минут отснятого материала сложить 10, их не хватает на то, чтобы в голове держать эти полчаса… И ещё: документалист всегда хочет органики существования живого человека в кадре, поэтому потом с артистами легче работать.

Меня всегда тянуло в сложные темы. Не могу сказать, что в социальные — скорее, речь о каком-то человеческом опыте. Когда сталкиваешься с проблемой, мимо неё не можешь пройти. «Класс коррекции» был основан на книге Екатерины Мурашовой, но мы всё переписали и переработали. «Зоология» — другая история: во-первых, это мой первый самостоятельно написанный сценарий, и это иносказательная история. «Подбросы»…  Я параллельно снимал документальный фильм, связанный с сотрудниками полиции, ГИБДД — про смерти на дорогах, про расследования — и понял, что снятое выпустить нельзя, потому что реальные люди могут пострадать. Но можно же написать игровой сценарий! Он был написан фактически по документальной фабуле; многое преувеличено, но у героев были реальные прототипы. 

Вообще для меня всегда было важно, чтобы была определенная среда конфликта. Когда возникают конфликты — чаще всего, конечно, в силу какой-то несправедливости жизненной, даже житейской — это даёт почву для высказывания.